Close-read of the defamiliarised (“Brechtian”/flat) description of the Orthodox liturgy in the prison church. Source: extracts/v32_003_445_Voskresenie.txt (PSS vol. 32, modern orthography). Verbatim Russian copied byte-for-byte; line numbers refer to that extract file. English glosses are working translations only.
1. The service named as physical actions (ch. XXXIX, line 2359)
Богослужение состояло в том, что священник, одевшись в особенную странную и очень неудобную парчевую одежду, вырезывал и раскладывал кусочки хлеба на блюдце и потом клал их в чашу с вином, произнося при этом различные имена и молитвы. Дьячок же между тем не переставая сначала читал, а потом пел попеременкам с хором из арестантов разные славянские, сами по себе мало понятные, а еще менее от быстрого чтения и пения понятные молитвы. Содержание молитв заключалось преимущественно в желании благоденствия государя императора и его семейства. Об этом произносились молитвы много раз, вместе с другими молитвами и отдельно, на коленях.
(working English) The service consisted in this: the priest, having dressed in a peculiar, strange and very uncomfortable brocade garment, cut up and laid out little pieces of bread on a saucer and then put them into a cup of wine, pronouncing meanwhile various names and prayers. The deacon meanwhile, without stopping, first read and then sang, alternating with a choir of convicts, various Slavonic prayers, themselves barely intelligible and made even less intelligible by the rapid reading and singing. The content of the prayers consisted chiefly in the wish for the prosperity of the sovereign emperor and his family. Prayers for this were pronounced many times, together with other prayers and separately, on the knees.
2. The “manipulations” and the napkin waved over the saucer (ch. XXXIX, line 2363)
Сущность богослужения состояла в том, что предполагалось, что вырезанные священником кусочки и положенные в вино, при известных манипуляциях и молитвах,превращаются в тело и кровь Бога. Манипуляции эти состояли в том, что священник равномерно, несмотря на то, что этому мешал надетый на него парчевый мешок, поднимал обе руки кверху и держал их так, потом опускался на колени и целовал стол и то, что было на нем. Самое же главное действие было то, когда священник, взяв обеими руками салфетку,равномерно и плавно махал ею над блюдцем и золотой чашей. Предполагалось, что в это самое время из хлеба и вина делается тело и кровь, и потому это место богослужения было обставлено особенной торжественностью.
(working English) The essence of the service consisted in this: that it was supposed that the little pieces cut by the priest and put into the wine, with certain manipulations and prayers, were transformed into the body and blood of God. These manipulations consisted in this: that the priest, evenly, despite the fact that the brocade sack put on him hindered it, raised both hands upward and held them so, then lowered himself to his knees and kissed the table and what was on it. But the main action of all was when the priest, taking a napkin in both hands, evenly and smoothly waved it over the saucer and the golden cup. It was supposed that at this very moment the bread and wine became body and blood, and therefore this part of the service was furnished with a special solemnity.
3. “Ate a piece of God’s body and drank a gulp of His blood” (ch. XXXIX, line 2365)
«Изрядно о пресвятей, пречистой и преблагословенией Богородице», громко закричал после этого священник из-за перегородки, и хор торжественно запел, что очень хорошо прославлять родившую Христа без нарушения девства девицу Марию, которая удостоена за это большей чести, чем какие-то херувимы, и большей славы, чем какие-то серафимы.После этого считалось, что превращение совершилось, и священник, сняв салфетку с блюдца,разрезал серединный кусочек начетверо и положил его сначала в вино, а потом в рот.Предполагалось, что он съел кусочек тела Бога и выпил глоток Его крови. После этого священник отдернул занавеску, отворил середние двери и, взяв в руки золоченую чашку,вышел с нею в середние двери и пригласил желающих тоже поесть тела и крови Бога,находившихся в чашке.
(working English) “Especially of the most holy, most pure and most blessed Mother of God,” the priest shouted loudly after this from behind the partition, and the choir solemnly sang that it is very good to glorify the maiden Mary who bore Christ without breach of virginity, who is for this deemed worthy of greater honour than any cherubim and greater glory than any seraphim. After this it was held that the transformation had been accomplished, and the priest, having removed the napkin from the saucer, cut the central little piece into four and put it first into the wine and then into his mouth. It was supposed that he ate a piece of the body of God and drank a gulp of His blood. After this the priest drew back the curtain, opened the middle doors and, taking the gilded cup in his hands, came out with it through the middle doors and invited those who wished to also eat the body and blood of God that were in the cup.
4. The priest finishes off the cup, sucks his moustache, walks out cheerful (ch. XXXIX, line 2369)
Предварительно опросив детей об их именах, священник, осторожно зачерпывая ложечкой из чашки, совал глубоко в рот каждому из детей поочередно по кусочку хлеба в вине, а дьячок тут же, отирая рты детям, веселым голосом пел песню о том, что дети едят тело Бога и пьют Его кровь. После этого священник унес чашку за перегородку и, допив там всю находившуюся в чашке кровь и съев все кусочки тела Бога, старательно обсосав усы и вытерев рот и чашку, в самом веселом расположении духа, поскрипывая тонкими подошвами опойковых сапог, бодрыми шагами вышел из-за перегородки.
(working English) Having first questioned the children about their names, the priest, carefully scooping with a little spoon from the cup, thrust deep into the mouth of each of the children in turn a piece of bread in wine, and the deacon right there, wiping the children’s mouths, in a cheerful voice sang a song about how the children eat the body of God and drink His blood. After this the priest carried the cup away behind the partition and, having drunk up there all the blood remaining in the cup and eaten all the pieces of the body of God, having diligently sucked his moustache and wiped his mouth and the cup, in the most cheerful frame of mind, the thin soles of his calfskin boots squeaking, walked out from behind the partition with brisk steps.
5. The акафист to «Иисусе сладчайший» (ch. XXXIX, line 2371)
Этим закончилось главное христианское богослужение. Но священник, желая утешить несчастных арестантов, прибавил к обычной службе еще особенную. Особенная эта служба состояла в том, что священник, став перед предполагаемым выкованным золоченым изображением (с черным лицом и черными руками) того самого Бога, которого он ел,освещенным десятком восковых свечей, начал странным и фальшивым голосом не то петь, не то говорить следующие слова: «Иисусе сладчайший, апостолов славо, Иисусе мой, похвала мучеников, владыко всесильне, Иисусе, спаси мя, Иисусе спасе мой, Иисусе мой краснейший,к Тебе притекающего, спасе Иисусе, помилуй мя, молитвами рождшия Тя, всех, Иисусе,святых Твоих, пророк же всех, спасе мой Иисусе, и сладости райския сподоби, Иисусе человеколюбче!»
(working English) With this the main Christian service ended. But the priest, wishing to console the unfortunate convicts, added to the usual service yet another, special one. This special service consisted in this: that the priest, standing before the supposed forged gilded image (with a black face and black hands) of that same God whom he had eaten, lit by a dozen wax candles, began in a strange and false voice neither quite to sing nor quite to speak the following words: “Jesus most sweet, glory of the apostles, my Jesus, praise of the martyrs, almighty master, Jesus, save me, Jesus my saviour, Jesus my most beautiful, save Jesus the one fleeing to Thee, have mercy on me, by the prayers of her who bore Thee, of all, Jesus, Thy saints, and of all the prophets, my saviour Jesus, and vouchsafe the sweetness of paradise, Jesus lover of mankind!”
6. The gilded cross = the gallows on which Christ was executed (ch. XL, line 2381)
Никому из присутствующих не приходило в голову того, что всё, что совершалось здесь, было величайшим кощунством и насмешкой над тем самым Христом, именем которого всё это делалось. Никому в голову не приходило того, что золоченый крест с эмалевыми медальончиками на концах, который вынес священник и давал целовать людям, был не что иное, как изображение той виселицы, на которой был казнен Христос именно за то,что он запретил то самое, что теперь его именем совершалось здесь. Никому в голову не приходило, что те священники, которые воображают себе, что в виде хлеба и вина они едят тело и пьют кровь Христа, действительно едят тело и пьют кровь его, но не в кусочках и в вине, а тем, что не только соблазняют тех «малых сих», с которыми Христос отожествлял себя, но и лишают их величайшего блага и подвергают жесточайшим мучениям, скрывая от людей то возвещение блага, которое он принес им.
(working English) It occurred to none of those present that everything performed here was the greatest blasphemy and mockery of that very Christ in whose name it was all being done. It occurred to no one that the gilded cross with enamel medallions on its ends, which the priest had carried out and gave people to kiss, was nothing other than the image of that gallows on which Christ was executed precisely for forbidding the very thing that was now being performed here in his name. It occurred to no one that those priests, who imagine that in the form of bread and wine they eat the body and drink the blood of Christ, do really eat his body and drink his blood — but not in pieces and in wine, rather by the fact that they not only tempt those “little ones” with whom Christ identified himself, but also deprive them of the greatest good and subject them to the cruellest torments, hiding from people the proclamation of the good that he brought them.
7. The priest believes not in transubstantiation but “that one must believe in this faith”; “18 years already” (ch. XL, line 2383)
Священник с спокойной совестью делал всё то, что он делал, потому что с детства был воспитан на том, что это единственная истинная вера, в которую верили все прежде жившие святые люди и теперь верят духовное и светское начальство. Он верил не в то, что из хлеба сделалось тело, что полезно для души произносить много слов или что он съел действительно кусочек Бога, — в это нельзя верить, — а верил в то, что надо верить в эту веру. Главное же, утверждало его в этой вере то, что за исполнение треб этой веры он 18 лет уже получал доходы, на которые содержал свою семью, сына в гимназии, дочь в духовном училище.
(working English) The priest did everything he did with a calm conscience, because from childhood he had been brought up to believe that this was the one true faith, in which all the saintly people who had lived before believed and in which the ecclesiastical and secular authorities now believe. He believed not that the bread had become body, nor that it is useful for the soul to pronounce many words, nor that he had really eaten a piece of God — that cannot be believed — but he believed that one must believe in this faith. And what chiefly confirmed him in this faith was that for performing the rites of this faith he had for 18 years already been receiving an income, on which he kept his family, a son at the gymnasium and a daughter at the church school.
8. The wardens’ complicity: the faith justifies their cruel service (ch. XL, line 2383)
Начальник же тюрьмы и надзиратели, хотя никогда и не знали и не вникали в то, в чем состоят догматы этой веры, и что означало всё то, что совершалось в церкви, — верили, что непременно надо верить в эту веру, потому что высшее начальство и сам царь верят в нее. Кроме того, хотя и смутно(они никак не могли бы объяснить, как это делается), они чувствовали, что эта вера оправдывала их жестокую службу. Если бы не было этой веры, им не только труднее, но,пожалуй, и невозможно бы было все свои силы употреблять на то, чтобы мучать людей, как они это теперь делали с совершенно спокойной совестью.
(working English) As for the prison governor and the wardens, although they had never known nor gone into what the dogmas of this faith consisted in, nor what all that was performed in the church meant, they believed that one absolutely must believe in this faith, because the higher authorities and the tsar himself believe in it. Moreover, though dimly (they could in no way have explained how this is done), they felt that this faith justified their cruel service. Had there been no such faith, it would have been not only harder, but perhaps even impossible, for them to devote all their powers to torturing people, as they now did with an entirely calm conscience.
9. The city’s bells call people to the same service as in the prison (ch. XLI, line 2399)
Со всех сторон дрожал воздух от разнообразного звона и гула колоколов,призывающих народ к присутствованию при таком же служении, какое совершалось теперь в тюрьме. И разряженный народ расходился каждый по своему приходу.
(working English) From all sides the air trembled with the varied ringing and din of bells, calling the people to attend the same kind of service as was now being performed in the prison. And the dressed-up people dispersed, each to his own parish.
Close-read
(All interpretive claims are the dossier author’s reading of Tolstoy’s text.) The defamiliarisation operates lexically: the narrator refuses every sacral term. The Eucharist becomes “cut up and laid out little pieces of bread”; the chasuble a “brocade sack”; the consecration “manipulations”; the icon a “forged gilded image (with a black face and black hands) of that same God whom he had eaten.” Theological events are bracketed by “it was supposed” / “it was held” (предполагалось, считалось), withholding assent and reducing dogma to an observed convention. The body-and-blood claim is rendered as ingestion — the priest “ate a piece of the body of God and drank a gulp of His blood,” then finishes the cup, sucks his moustache, and walks out cheerful in squeaking calfskin boots; bodily, commercial detail displaces mystery.
The two ch. XL commentary paragraphs supply the indictment the flat description implies: the gilded cross is “the image of that gallows on which Christ was executed precisely for forbidding the very thing now performed in his name.” Psychology is given as complicity, not malice — the priest believes only “that one must believe in this faith,” sustained by 18 years of income; the wardens feel the faith “justified their cruel service.” The structural irony lands in ch. XLI: the city’s bells call the free population “to the same kind of service as was now being performed in the prison” — church and prison are one institution.