# Дневник, 15 января 1890 г.
# id: v51_010_011_1890_01_15
# bibl: Толстой Л. Н. [Дневник 1890 г.] // Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: в 90 тт. Т. 51. М.: Гос. изд. «Художественная литература», 1952. С. 10–11.

[opener] 15 января.]

10, 11, 12, 13, 14, 15 Янв. Я. П. 1890. Шесть дней не писал, и трудно вспомнить. Вчера 14. Были Янжул, Стороженко, Самарины, Давыдов, Раевская. Я им читал комедию. И ничего не делал. Разговоры с Янжулом о христианском социализме. Многое можно сказать и говорил; но не знаю так его. Странное равнодушие у меня стало последнее время к высказыванью истины о жизни — неудобопринимаема она. 13. Были мальчики Раевские, и меня сердила Таня. Я поправлял комедию.¹² тоже были мальчики Раевские, я ходил в школу топить. 11-го. Опять комедию и школа.

¹ Думал важного одно: Думал только две вещи: 1) Половой акт потому так увлекателен, что он снятие с себя ответственности, он освобождает как бы меня от исполнения закона и переносит это, ответственность, на других. — Не я буду достигать Царства Божия, а мои дети. От этого женщины так уходят в детей.

2) Всё в мире круговратно, т. е. начнется, кончится, опять начнется, как колесо вертится: так вертятся день, месяц, год, т. е. луна, земля около себя и вокруг солнца, так вертится то, отчего предварение равнодействия, так вертится солнце, так растения, животные, так воды, ветры — всё в мире родится, растет, созревает, стареется, умирает, опять родится — и до конца. Так я родился и начал быть. Я начал быть, но не совсем начал. Если бы до меня не было людей, разве я был бы такой же? Я произведение предшествующих людей, то, что составляет мое я, было прежде меня — оно будет и после меня. Но я спрашиваю: буду ли я? я? И ответ на это может быть дан только тогда, когда я ясно сознаю то, что я разумею под я. Большей частью дети, молодые под я разумеют нечто совсем материальное: то, что ест, пьет, смеется, отдыхает. Этого, очевидно, не будет. Но нечто другое, то, что меня сделало, что во мне от предшествующих людей. То останется и после меня, и если я это назову собою, буду чувствовать это как свое я, то я и буду твердо знать, что не умру. А впрочем, всё это невозможно объяснить. Вопрос о том, буду ли я жить после смерти, всегда останется вопросом, подобным тому: как если бы день нынешний спрашивал себя, тот ли я день, который был вчера, и тот день, который будет завтра, будет всё я же или другой? Или весна спрашивала бы: та весна, которая была, и та, которая будет, это я же или не я?²

Не помню, записал ли где еще: о вере говорят: верить в сотворение мира, в троицу, в воскресение Христа и т. п. Во всё это нельзя верить. Можно доверять или не верить³ тем, кто говорит это, а не в самое это. Верить можно лицу, а не предложениям, propositions.⁴ И вера необходима человеку — вера Богу, не в Бога, а Богу. Нельзя мыслящему человеку не верить Богу, тому, кто послал меня сюда, по выражению Христа. Одна тайна всегда останется для человека, только одна. Зачем я живу. Ответ разумный один: затем, что этого хочет Бог. Зачем он этого хочет? Это тайна. И эта тайна покрывается только верой Богу, верой в то, что он, добрый, сделал это и меня для добра.

Получил письмо от Черткова с заметками о Крейцеровой Сонате, и еще был разговор с Соней и Машей о Поше. Маша написала ему. — Ходил перед обедом. Вечер читал. Написал 5 писем, 2 по обществу трезвости, Черткову, Евдокимову, Эртелю.

Не спокоен я плотски. Думал: по тому случаю, как некоторые люди относятся к Крейцеровой Сонате: Самарин, Стороженко и много других, Лопатин. Им кажется, что это нечто особенный человек, а во мне, мол, нет ничего подобного. Неужели ничего не могут найти? — Нет раскаяния — потому, что нет движения вперед, или нет движения вперед потому, что нет раскаяния. Раскаяние это как пролом яйца или зерна, вследствие которого зародыш и начинает расти и подвергается воздействию воздуха и света, или это последствие роста, от которого пробивается яйцо. — Да, тоже важное и самое существенное деление людей: люди с раскаянием и люди без него. —